August 27th, 2014

самарисовалаже

Достоевский. Макаревич.

После всех этих писем певца аквалангом, меня не покидало чувство, что что-то мне это напоминает.

Открыла "Дневник писателя" Достоевского, а именно "Полписьма "одного лица"" и стала ржать как сволочь. Прям Достоевский vs Макаревич.

"Ниже я помещаю письмо или, лучше сказать, полписьма "одного лица", в редакцию "Гражданина"; всё письмо напечатать было никак невозможно. Это всё то же "лицо", вот тот самый, который уже отличился раз в "Гражданине" насчет "могилок". Признаюсь, печатаю, единственно чтобы от него отвязаться. Редакция буквально задавлена его статьями. Во-первых, это "лицо" решительно выступает моим защитником против литературных "врагов" моих. Он написал уже за меня и в пользу мою три "антикритики", две "заметки", три "случайные заметки", одно "по поводу" и, наконец, "наставление как вести себя". В этом последнем полемическом сочинении своем он под видом наставления "врагам" моим нападает уже на меня самого и нападает в таком даже тоне, что я ничего подобного по энергии и ярости не встречал даже и у "врагов" моих. Он хочет, чтобы я это всё напечатал! Я решительно заявил ему, что, во-первых, "врагов моих" никаких не имею и что всё это только так и призраки; во-вторых, что и время уже прошло, ибо весь этот гам журналистов, раздавшийся с появления первого Љ "Гражданина" сего 1873 года с такою неслыханною литературною яростью, беспардонностью и простодушием приемов атаки, теперь, недели две, даже три тому назад, вдруг и неизвестно почему прекратился, точно так же как неизвестно почему и начался. Наконец, что если бы я и вздумал кому отвечать, то сумел бы это сделать сам, без его помощи.

Он рассердился и, поссорясь со мною, вышел. Я даже был рад тому. Это человек болезненный... Он в напечатанной у нас еще прежде статье уже сообщил отчасти некоторые черты из своей биографии: человек огорченный и ежедневно себя "огорчающий". Но, главное, меня пугает эта непомерная сила "гражданской энергии" сего сотрудника. Представьте, он с первых слов заявил мне, что не требует ни малейшего гонорария, а пишет единственно из "гражданского долга". Даже признался мне с гордою, но вредящею себе откровенностью, что писал вовсе не для того, чтобы защищать меня, а единственно чтобы провести при сем случае свои мысли, так как их ни в одной редакции не принимают. Он просто-запросто питал сладкую надежду отмежевать себе, хоть задаром, постоянный уголок в нашем журнале, чтобы иметь возможность постоянно излагать свои мысли. Какие же это мысли? Пишет он обо всем, отзывается на всё с горечью, с яростью, с ядом и со "слезой умиления". "Девяносто процентов на яд и один процент па слезу умиления!" - объявляет он сам в одной своей рукописи. Начнется новый журнал или новая газета, и он уже немедленно тут: поучает и дает наставления. Это совершенная правда, что в одну газету он отослал до сорока писем с наставлениями, то есть как издавать, как вести себя, об чем писать и на что обращать внимание. В нашей редакции накопилось его писем, в два с половиною месяца, до двадцати осьми штук. Пишет он всегда за своею полною подписью, так что его везде уже знают, и мало того, что тратит последние копейки на франкировку, но еще в письма же вкладывает свежие марки, предполагая, что добьется-таки своего и затеет гражданскую переписку с редакциями. Всего более удивляет меня, что я никак не мог, даже из двадцати восьми его писем, открыть, какого он направления и чего. собственно, так добивается? Это какой-то сумбур... Рядом с грубостью приемов, с цинизмом красного носа и "огорченного запаха" исступленного слога и разорванных сапогов мелькает какая-то скрытая жажда нежности, чего-то идеального, вера в красоту, Sehnsucht по чему-то утраченному, и всё это выходит как-то до крайности в нем отвратительно. И вообще он мне надоел. Правда, он грубит открыто и денег за это не требует, стало быть, отчасти лицо благородное; но бог с ним и с его благородством! Не далее как три дня после нашей ссоры он явился опять, с "последнею уже попыткой", и принес вот это "Письмо "одного лица"". Нечего делать, я взял и должен теперь напечатать.

Первую половину письма решительно нельзя напечатать. Это одни только личности и ругательства чуть не всем петербургским и московским изданиям, выходящие изо всякой мерки. Ни одно из упрекаемых им изданий не возвышалось до такого цинизма в ругательствах. И главное, сам-то он их ругает единственно за цинизм и за дурной тон их полемики. Я просто отрезал ножницами всю первую часть письма и возвратил ему. Заключительную же часть печатаю лишь потому, что тут, так сказать, тема общая: это некое увещание какому-то воображаемому фельетонисту, - увещание даже пригодное для фельетонистов всех веков и народов, до того оно общее. Слог возвышенный, причем сила слога равняется лишь наивности изложенных мыслей. Обращаясь с увещанием к фельетонисту, он говорит ему ты, как в одах старого времени. Он ни за что не хотел, чтобы я начал с точки, и настоял на том, чтобы печатание полуписьма его началось с полуфразы, именно так, как отрезалось ножницами: пусть, дескать, увидят, как меня исказили! Он же отстоял и заглавие: я хотел все-таки написать "Письмо "одного лица""; он непременно потребовал, чтобы озаглавлено было "Полписьма "одного лица"".


Сами полписьма приводить не буду. Можно найти в главе дневника. Или посмотреть журнал "Сноб". Очень похоже.
самарисовалаже

Я козёл

Лучший способ меня заебать – заебать меня.

Ко мне в пятницу приехала Натаха из Томска. В пятницу же мне пишет подружка, назову ее Катя, смогу ли я пойти с ней гулять. Отвечаю «Нет». Не люблю все эти потомушты. Потому что как только начинаешь называть причину отказа, люди сразу начинают оценивать, достойный ли это повод. В субботу Катя утром звонит и спрашивает голосом. Но тут я отвечаю ей: «Не смогу, у меня гости. Мы давно не виделись. Я хо..» Катя бросает трубку.

Через два часа звонит бухая Катя и воет мне в трубку, что ей плохо, ее никто не любит. Когда я настаиваю на том, что встретиться с ней не могу, я вообще сейчас не рядом, она говорит: «Хорошо. Просто знай. Ты была мне близким человеком. Тебе важны другие люди. У тебя есть Наташа. Я готова уйти. Уйти из этой жизни».

Потом она пишет мне смски о том, что сейчас уже щущуть и умрет. На звонки не отвечает. Я с Натахой еду к дому родителей Кати, чтоб те оказали влияние на свою дочь. Дочери нет дома. Звоню ее сестре, сестра бежит искать Катю. Я пишу смску Кате: «Приходи на шашлык, я тебя люблю». Она пишет мне: «Ты меня стыдишься. Лучше умереть».

Мы идем с Натахой на речку, навстречу нам Катя. Я пытаюсь обнять ее, она отбрасывает руки и гордо уходит жить.

Через полчаса Катя пишет смску: «Чото так курить хочется:)».
А мне хочется уже ничего.

Однажды Катя резала вены, потому что сестра не отдала ей долг, а купила шубу. Я тогда подняла всю ее родню и друзей. А Катя потом звонила мне и смеялась.

Почему-то некоторые бабы думают, что истерики неприемлемы в отношениях с мужиками. Но срать они хотели на остальных. Мыжподруги. Этим понятием они покупают себе индульгенцию. Такое впечатление, что эти бабы жаждут поистерить из-за сломанного ногтя или неподаренных мужиком цветов или шуб, но терпят, терпят из последних сил, чтоб не спугнуть самца, бегут к подруге, снимают трусы и срочно серут на нее.

Поэтому, товарищи мужики, вы и мы (подруги ваших женщин) - по одну сторону баррикад. Мы мало уделяем внимания, у нас кто-то есть, у нас есть дела поважнее, мы "ты меня не любишь". Все мы - козлы.